ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
В зале
столовом
божественный
сын
оставался
Лаэртов
И женихов
истребленье
обдумывал
вместе с
Афиной.
Быстро он
Телемаху
слова
окрыленные
молвил:
"Нужно
вынести вон,
Телемах,
боевые
доспехи
Все без изъятья. А если, хватившись, расспрашивать станут,
- Я их от дыма унес. Не такие они уж, какими
Здесь Одиссей, отправляясь в поход, их когда-то оставил.
Обезображены все, дотемна от огня закоптели.
Соображенье еще поважней божество мне вложило:
И безобразной резней сватовства и прекрасного пира
Не опозорили. Тянет к себе человека железо!" -
Так он сказал. Телемах, приказанье отца исполняя,
Вызвал тотчас Евриклею кормилицу сверху и молвил:
Всех я в чулан не снесу прекрасных доспехов отцовских.
Здесь за ними не смотрят, они потускнели от дыма.
Не было в доме отца, а я еще был неразумен.
Их теперь я желаю убрать, чтоб огонь не коптил их".
"Если б, сынок, хоть теперь и о том, наконец, ты подумал,
Как тебе дом сохранить и сберечь все имущество ваше!
Кто же, однако, теперь пред тобою пойдет, чтоб светить вам?
Ты выходить не позволил служанкам. А светят они ведь".
"Этот вот странник! Остаться без дела едящему хлеб мой
Я не позволю, хотя бы он прибыл сюда издалека!"
Так он громко сказал. И осталось в ней слово бескрылым.
Сделала, как повелел он, и к женщинам двери замкнула.
Быстро горбатые стали щиты выносить они, шлемы,
Острые копья. Светильник держа золотой, перед ними
Свет кругом разливала прекрасный Паллада Афина.
Громко тогда Телемах к отцу своему обратился:
В зале нашем и стены кругом и глубокие ниши,
Бревна еловые этих высоких столбов, переметов, -
Все пред глазами сияет, как будто во время пожара!
Бог здесь какой-то внутри из владеющих небом широким!"
"Мысли свои удержи, молчи и не спрашивай больше!
Так всегда у бессмертных богов, на Олимпе живущих.
Вот что, однако: иди-ка ты спать, а я тут останусь.
Хочется мне испытать и служанок и мать твою также:
Так сказал Одиссей. Телемах, повинуясь, покинул
Зал и, факелом путь освещая, направился в спальню,
Где, когда приходил к нему сон, и всегда ночевал он.
Там он лег и теперь, дожидаясь божественной Эос.
Афродита - богиня любви и красоты. Дочь Урана. По Гомеру, жена Гефеста; по др. мифам - жена Ареса. Яблоко раздора в споре между Афродитой, Герой и Афиной присуждено Парисом Афродите за помощь в похищении Елены. Символ любви и сексуального желания. Безжалостна к тем, кто отвергает любовь. Афродите соответствует римская Венера.
И женихов истребленье обдумывал вместе с Афиной.
Вышла меж тем Пенелопа из спальни своей, Артемиде
Иль золотой Афродите подобная видом прекрасным.
Кресло близко к огню ей поставили. Было искусно
Мастер Икмалий сработал его. Он для ног и скамейку
К креслу приделал. Густою овчиной оно покрывалось.
В это кресло, придя, Пенелопа разумная села.
В зал служанки меж тем белорукие сверху спустились,
Кубки, откуда вино эти люди надменные пили.
Вытрясли наземь огонь из жаровен и в них положили
Много новых поленьев сухих - для тепла и для света.
На Одиссея вторично Меланфо накинулась с бранью:
По дому всюду слоняясь и нагло глазея на женщин?
Вон убирайся, несчастный! Нажрался ты всласть - и довольно!
Вот как хвачу головней, отсюда ты вылетишь мигом!"
Мрачно взглянув исподлобья, сказал Одиссей многоумный:
Иль потому, что я грязен, что рубищем тело одето,
Что побираюсь по людям? Нуждой я к тому приневолен!
Странники, нищие люди всегда ведь бывают такими.
Некогда собственным домом и сам я промежду сограждан
Кто бы он ни был и, в чем бы нуждаясь, ко мне ни пришел он.
Множество было рабов у меня и всего остального,
С чем хорошо нам живется, за что нас зовут богачами.
Все уничтожил Кронион. Ему, видно, так пожелалось.
Всю красоту, какой ты теперь меж рабынь выдаешься.
От госпожи тебе может достаться, тобой прогневленной.
Может прибыть Одиссей: ведь надежда еще не пропала.
Если ж погиб Одиссей и домой никогда не вернется,
Сын Телемах. От него ни одна не сумеет из женщин
Гнусное скрыть поведенье свое: он уже не ребенок".
Так сказал Одиссей. Услыхала его Пенелопа,
Стала служанку бранить, назвала и так ей сказала:
Дел ты своих от меня! Головой мне за них ты заплатишь!
Все прекрасно ты знала, сама я тебе говорила,
Что собираюся в доме своем расспросить о супруге
Странника этого, ибо безмерно я сердцем страдаю".
"Ну-ка подай табуретку, покрой ее сверху овчиной.
Сядет гость на нее, чтоб слова говорить мне, а также,
Чтобы слова мои слушать. Его расспросить я желаю".
Так Пенелопа сказала. Послушалась ключница, быстро
Сел тогда на нее Одиссей, в испытаниях твердый.
Первой к нему Пенелопа разумная речь обратила:
"Вот что прежде всего сама, чужеземец, спрошу я:
Кто ты? Родители кто? Из какого ты города родом?"
"Женщина, кто порицать тебя на земле беспредельной
Мог бы осмелиться? Слава твоя достигает до неба.
Ты - словно царь безупречный, который, блюдя благочестье,
Многими правит мужами могучими. Строго повсюду
Черные пашни; плоды отягчают древесные ветви;
Множится скот на полях, и рыбу моря доставляют.
Все - от правленья его. И народы под ним процветают.
Лучше б меня о другом чем-нибудь ты расспрашивать стала.
Сердце мое еще больше страданьем наполнится, если
Вспомню я все. Я очень несчастен. И мне не годится
В доме чужом заливаться слезами и всхлипывать горько.
Нехорошо горевать непрерывно, о всем забывая.
Плавает, скажут, в слезах, потому что вином нагрузился!"
Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
"Нет, чужеземец, мою добродетель - мой вид и наружность -
Боги сгубили с тех пор, как пошли аргивяне походом
Если б, вернувшись домой, заботой меня окружил он,
Больше б я славы имела, и было б все много прекрасней.
В горе теперь я. Как много мне бед божество ниспослало!
Первые люди по власти, что здесь острова населяют -
И каменистую нашу Итаку, - стремятся упорно
К браку меня принудить и грабят имущество наше.
Сердца не трогают мне ни просящий защиты, ни странник,
Также никто и меж тех, кто глашатаем служит народу.
Тем же, кто с браком торопит, такую я выткала хитрость:
Прежде всего божество мне внушило, чтоб ткань начала я
Ткать, станок превеликий поставив вверху, в моей спальне,
Тонкую, очень большую. Я им объявила при этом:
Не торопите со свадьбой меня, подождите, покамест
Савана я не сотку, - пропадет моя иначе пряжа! -
Знатному старцу Лаэрту на случай, коль гибельный жребий
Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет,
Что похоронен без савана муж, приобретший так много. -
Так я сказала и дух им отважный в груди убедила.
Ткань большую свою весь день я ткала непрерывно,
Ночью же, факелы возле поставив, опять распускала.
Но как четвертый приблизился год, и часы наступили,
Месяцы сгибли, и дни свой положенный круг совершили,
Через рабынь, бессердечных собак, все им стало известно.
Сами они тут застали меня и набросились с криком.
Брака теперь избежать не могу я, и новая хитрость
Мне не приходит на ум. Родные меня побуждают
К браку. Мой сын негодует, смотря, как имущество гибнет.
Он уже все понимает, он взрослый мужчина, способный
Все-таки ты мне скажи, какого ты рода, откуда?
Ведь не от дуба ж ты старых сказаний рожден, не от камня".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"О достойная чести супруга царя Одиссея !
Ну хорошо, я скажу. Но меня еще большим печалям
Этим ты предаешь. Так в жизни бывает со всяким,
Кто столь долгое время, как я, на родине не был,
Много объехал чужих городов и страдал так жестоко.
Есть такая страна посреди винно-цветного моря, -
Крит прекрасный, богатый, волнами отовсюду омытый.
В нем городов - девяносто, а людям, так нету и счета.
Разных смесь языков. Обитает там племя ахейцев,
На три колена дорийцев; пеласгов божественных племя.
Кнос - между всех городов величайший на Крите. Царил в нем
Девятилетьями мудрый Минос, собеседник Зевеса.
Храброму Девкалиону, отцу моему, был отцом он.
Идоменей - царь о. Крит, сын Девкалиона, внук легендарного царя Миноса и Пасифаи. Участник Троянской войны, предводитель критян. Во время бури пообещал Посейдону за возвращение домой принести в жертву первого встреченного им человека. Им оказался его собственный сын. За неугодную жертву боги покарали Крит моровой язвой, и Идоменея изгнали.
Идоменей. Но в судах изогнутых с Атридами вместе
В Трою он отплыл. Эфон - мое знаменитое имя.
Был я моложе его. Он старше и духом отважней.
Там Одиссея я видел, одаривал щедро, как гостя.
К Криту его загнала, отбивши от мыса Малеи.
Стал он в Амнисе. Пещера богини Илифии есть там.
В гавани этой опасной с трудом лишь он спасся от бури.
Идоменея спросил он тотчас же, поднявшись к нам в город.
Но уже десять прошло иль одиннадцать зорь, как уехал
Идоменей с кораблями своими двухвостыми в Трою.
Я Одиссея привел во дворец наш и принял радушно,
И угощал из запасов, в обильи имевшихся в доме.
Светлого дал я вина и муки, их собравши с народа,
Как и говяжьего мяса, чтоб было чем дух им наполнить.
Целых двенадцать там дней богоравные ждали ахейцы.
Яростный северный ветер держал их. Стоять и на суше
Лишь на тринадцатый день он утих, и ахейцы отплыли".
Много в рассказе он лжи громоздил, походившей на правду.
Слушала та, и лились ее слезы, и таяли щеки,
Так же, как снег на скалистых вершинах возвышенных тает,
Реки быстрее текут, вздуваясь от таянья снега.
Таяли так под слезами ее прекрасные щеки
В плаче о муже своем, сидевшем пред ней. Одиссей же
В сердце глубоко жалел рыдавшую горько супругу,
В веках. И воли слезам, осторожность храня, не давал он.
После того как она многослезным насытилась плачем,
С речью такой к Одиссею опять она обратилась.
"Мне теперь хочется, странник, тебя испытанью подвергнуть.
И самого его там у себя, как меня уверяешь,
То расскажи мне, какую на теле носил он одежду,
Как он выглядел сам и кто его спутники были".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
Пробыл. Теперь ведь двадцатый уж год с той поры протекает,
Как он уехал оттуда и родину нашу покинул.
Все же тебе расскажу я, что память моя сохранила.
Плащ двойной шерстяной имел Одиссей богоравный -
В парную трубку, а сверху они прикрывалися бляхой:
Пестрый олень молодой под зубами собаки в передних
Лапах ее извивался. Смотреть удивительно было,
Как - из золота оба - собака душила оленя,
Также блестящий хитон на теле его я заметил.
Ткань - как пленка была с головки сушеного лука, -
Так нежна была ткань, и сияла она, словно солнце.
Многие женщины, глядя на этот хитон, изумлялись.
Знать не могу я, носил ли уж дома он эту одежду,
Иль из друзей ему кто подарил, как он в путь отправлялся,
Иль получил ее в дар уж в дороге. Любили повсюду
Сына Лаэртова: мало ведь было ахейцев подобных.
Пурпурнокрасный хитон с красивой каймой и с почтеньем
Гостя в его корабле крепкопалубном дальше отправил.
Был и вестник при нем, лишь немного моложе, чем сам он.
Также о том я тебе расскажу, как выглядел вестник;
Звали его Еврибат. Одиссей с ним всего наиболе
Был из товарищей дружен и в мыслях всех ближе сходился".
Больше еще у нее появилось желание плакать, -
Так подробно и точно все признаки ей описал он.
С речью такой к Одиссею опять она обратилась:
"Раньше ты, странник, во мне возбудил состраданье, теперь же
Будешь ты в доме моем мне мил и достоин почтенья.
Эту одежду, сложив ее в складки, сама принесла я
Чтоб украшеньем служила. Теперь никогда уж его мне
Больше не встретить входящего в дом свой в Итаке родимой!
Злою, как видно, подвигнут судьбой, в корабле своем полом
В злой Илион поехал супруг мой, в тот город ужасный!"
"О достойная чести супруга царя Одиссея!
Больше не порти своей красоты, не мертви себе духа
Скорбью о