ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Нищий
общинный
пришел. По
Итаке по
городу
всюду
Он,
побираясь,
бродил.
Выдавался
великим
обжорством.
Был в еде и в
питье
ненасытен.
Ни мощи, ни
силы
Не было в
нем никакой,
однако на
вид был
огромен.
Он назывался Арней. Такое дала ему имя
Так как ходил с извещеньями он, куда кто прикажет.
Из Одиссеева дома он гнать принялся Одиссея,
С бранью напал на него и слова окрыленные молвил:
"Вон из прихожей, старик! Или за ногу вытащен будешь!
Ир — попрошайка, вступивший в в драку с Одиссеем, когда тот под видом нищего вернулся в родной дом.
"Выброси вон старика!" Но я это сделать стесняюсь.
Живо! Вставай! Чтобы ссора не стала у нас рукопашной!"
Мрачно взглянув на него, Одиссей многоумный ответил:
"Что ты? Тебе ничего ни сказал я, ни сделал плохого!
Мы и вдвоем поместимся на этом пороге. Зачем же
Зависть к другому питать? Мне кажется, ты ведь скиталец
Так же, как я. Что делать? Богатство дается богами.
Ты же не больно руками махай. Рассержусь я, так плохо
Губы и грудь. И тогда тут гораздо спокойней мне будет
Завтра. Наверно могу поручиться, вернуться обратно
Не пожелаешь ты в дом Одиссея, Лаэртова сына!"
Ир бродяга свирепо в ответ закричал Одиссею:
Словно старуха кухарка! Постой, я расправлюсь с тобою!
В оба приму кулака - полетят твои зубы на землю,
Как у свиньи, на потраве застигнутой в поле средь хлеба!
Ну, подпоясайся! Пусть все кругом тут свидетели будут
Так на отесанном гладко пороге, пред дверью высокой,
Ярая ссора меж них все сильней начала разгораться.
Это не скрылось от глаз Антиноевой силы священной.
Весело он засмеялся и так к женихам обратился:
Нам веселую в дом божество посылает забаву!
Ир и странник большую затеяли ссору друг с другом.
Дело к драке идет. Пойдем поскорее, стравим их!"
Так он сказал. Со своих они мест повскакали со смехом
С речью к ним Антиной обратился, Евпейтом рожденный:
"Слушайте, что я хочу предложить, женихи удалые!
Эти козьи желудки лежат на огне, мы на ужин
Их приготовили, жиром и кровью внутри начинивши.
Пусть подойдет и возьмет желудок, какой пожелает.
В наших обедах всегда он участвовать будет, и нищим
Мы не позволим другим сюда приходить за подачкой".
Так сказал Антиной. Понравилось всем предложенье.
"Как возможно, друзья, чтоб вступал с молодым в состязанье
Слабый старик, изнуренный нуждой! Но злосчастный желудок
Властно меня заставляет идти под побои. Я с просьбой
К вам обращаюсь: великой мне клятвою все поклянитесь,
Тяжкой рукою меня и не даст ему этим победы".
Так сказал Одиссей. И все поклялись, как просил он.
После того как они поклялись и окончили клятву,
Стала тотчас говорить Телемаха священная сила:
То защищайся. Ты можешь ахейцев других не бояться.
Тот, кто ударит тебя, бороться со многими будет.
Я здесь хозяин. Наверно, мне также окажут поддержку
Двое разумных и знатных мужей - Антиной с Евримахом".
Рубищем срам опоясал. Большие прекрасные бедра
Пред женихами открылись, широкая грудь обнажилась,
Плечи, могучие руки. Приблизившись к пастырю войска,
Мощью все налила его члены Паллада Афина.
Так не один говорил, взглянув на сидевшего рядом:
"Быть, видно, Иру Не-Иром. Беду на себя он накликал.
Что за могучие бедра старик показал из лохмотьев!"
Так говорили. Смутилось у Ира трусливое сердце.
Был он в великом испуге, и мясо дрожало вкруг членов,
С бранью его Антиной по имени назвал и крикнул:
"Лучше б тебе, самохвал, умереть иль совсем не родиться,
Раз ты так страшно дрожишь и бесстыдно робеешь пред этим
Вот что тебе я скажу, и это исполнено будет:
Если старик победит и окажется в битве сильнее,
Брошу тебя я в корабль чернобокий и мигом отправлю
На материк, к Ехету царю, истребителю смертных.
Вырвет срам и сырым отдаст на съедение собакам".
Тут сильнее еще задрожали все члены у Ира.
Вывели слуги его. Кулаки они подняли оба.
Тут себя самого спросил Одиссей многостойкий:
Или ударить легко, чтоб лишь наземь его опрокинуть.
Вот что, старательно все обсудив, наилучшим признал он:
Слабый удар нанести, чтоб ни в ком не будить подозрений.
Стали сходиться бойцы. В плечо Одиссея ударил
Все внутри раздробил. Багровая кровь полилася
Изо рта. Стиснувши зубы, со стоном он в пыль повалился,
Топая пятками оземь. И руки высоко поднявши,
Со смеху все женихи помирали. Схвативши бродягу
И поволок через двор и чрез портик к воротам. К ограде
Там прислонил, посадив, и палку вложил ему в руки,
И со словами к нему окрыленными так обратился:
"Здесь сиди, свиней и собак отгоняй и не думай
Трус. А не то приключится с тобою беда и похуже!"
Кончив, на плечи себе он набросил убогую сумку,
Всю в заплатах и дырках, и перевязь к ней из веревки,
Быстро к порогу пошел и сел там. Со смехом веселым
"Дай тебе Зевс и другие бессмертные боги, о странник,
Все, что мило тебе, чего всего больше ты хочешь,
Что наконец перестанет ходить этот наглый обжора
К нам побираться. Бродягу мы этого скоро отправим
Так сказали. И был пожеланьям услышанным рад он.
Тут преподнес Антиной Одиссею огромный желудок,
Полный жира и крови. Достал Амфином из корзины
Целых два хлеба, поднес Одиссею, вложил ему в руки,
"Радуйся много, отец чужеземец! Будь счастлив хотя бы
В будущем! Множество бед в настоящее время ты терпишь!"
Так на это ему Одиссей многоумный ответил:
"Право, ты, Амфином, мне кажешься очень разумным.
Средствами очень богат и доблестен Нис дулихиец.
Ты его сын, говорят, и на вид как будто разумен.
Вот почему я скажу. А выслушав, сам ты рассудишь.
Меж всевозможных существ, которые дышат и ходят
Ждать впереди никакой он беды не способен, покуда
Счастье боги ему доставляют и движутся ноги.
Если ж какую беду на него божество насылает,
Он хоть и стойко, но все ж с возмущеньем беду переносит.
Им в этот день посылает родитель бессмертных и смертных.
Некогда ждало меня средь мужей и богатство и счастье,
Силой и властью своей увлекаясь, тогда я немало
Дел нечестивых свершил, на отца полагаясь и братьев.
Всякий дар от богов принимать он обязан в молчаньи.
Сколько, смотрю, беззаконий творят женихи в этом доме,
Как расточают богатства и как оскорбляют супругу
Мужа, который, поверь мне, вдали от друзей и отчизны
Вовремя в дом свой уйти, чтоб его тут не встретить, когда он
В милую землю родную из странствий приедет обратно.
Верь, женихам и ему, когда он под кров свой вернется,
Не разойтись никогда без большого пролития крови!"
Кубок же в руки обратно отдал устроителю войска.
Тот, печалуясь сердцем, пошел через зал, головою
Низко поникнув. Почуял он что-то недоброе духом.
Смерти он все ж не избег. И его оковала Афина,
Снова сел Амфином на кресло, какое оставил.
Мысль вложила такую богиня Паллада Афина
В грудь Пенелопы разумной, Икарьевой дочери милой:
Пред женихами явиться, чтоб дух им побольше расширить,
Ценною стала она в глазах и супруга и сына.
Так со смущенной улыбкой она Евриноме сказала:
"Дух, Евринома, меня побуждает, как не было раньше,
Пред женихами предстать, хоть они мне противны, как прежде.
Чтоб никакого общения он не имел с женихами.
Речи у них хороши, за спиной они зло замышляют".
Ключница ей Евринома на это ответила вот что:
"Все, что, дитя, говоришь, говоришь ты вполне справедливо.
Раньше, однако, ты кожу омой и натри себе щеки.
Не появляйся на людях с лицом, орошенным слезами.
Нехорошо горевать непрерывно, о всем забывая.
Вырос твой сын. В таких он годах, в каких наиболе
Ей Пенелопа разумная так отвечала на это:
"Не убеждай, Евринома, меня, чтоб в своей я печали
Кожу водой омывала, румянами мазала щеки.
Отняли всю красоту у меня олимпийские боги
Вот что, однако: скажи Автоное и Гипподамее,
Пусть придут, чтобы были со мною, как в залу сойду я,
Я к мужчинам одна ни за что не спустилась бы: стыдно !"
Так сказала она. Старуха из комнаты вышла
Мысль другая меж тем пришла совоокой Афине.
Сладкий сон излила на веки она Пенелопы,
Все ее члены расслабли, склонилась она и заснула
Там же на кресле. Тогда излила на царицу богиня
Сделала прежде всего лицо ей прекрасным, помазав
Той амвросийною мазью, какою себе Афродита
Мажет лицо, в хоровод прелестный харит отправляясь.
Сделала выше ее и полнее на вид, все же тело
Все это сделавши так, богиня богинь удалилась.
Наверх служанки меж тем поднялись белорукие, громко
Между собою болтая. И сон ее сладкий покинул.
Быстро руками со щек согнала она сон и сказала:
Если б такая же смерть была Артемидою чистой
Тотчас же послана мне, чтобы я в постоянной печали
Века себе не губила, тоскуя о милом супруге,
В доблестях самых различных меж всеми ахейцами первом".
Но не одна: с ней вместе спустились и двое служанок.
В залу войдя к женихам, Пенелопа, богиня меж женщин,
Стала вблизи косяка ведущей в комнату двери,
Щеки закрывши свои покрывалом блестящим, а рядом
У женихов ослабели колени, и страсть разгорелась.
Сильно им всем захотелось на ложе возлечь с Пенелопой.
Громко к милому сыну она между тем обратилась:
"Твердости нет, Телемах, у тебя уж ни в сердце, ни в мыслях,
Нынче ж, когда ты уж вырос, когда ты уж в полном расцвете,
Всякий когда бы сказал посторонний, взглянувши на рост твой
И красоту, что пред ним - счастливого сын человека,
Сердце и мысли твои уж не так справедливы, как прежде,
Раз позволить ты мог так нашего гостя обидеть!
Как же теперь? Если гость, находясь в нашем собственном ломе,
Может столько терпеть издевательств и столько насилий,
Стыд и позор между всеми людьми тебе будет уделом!"
"Мать моя, я на тебя не сержусь за упрек твой суровый,
Духом все я могу понимать и знаю отлично,
Что хорошо и что хуже. А раньше ведь был я ребенком.
Часто, однако, всего не могу я разумно обдумать.
С толку сбивают меня, и нет у меня руководства.
Схватка же, бывшая здесь между гостем и Иром, случилась
Не по вине женихов, и старик оказался сильнее.
Если бы, Зевс, наш родитель, и вы, Аполлон и Афина,
Головы свесив, сидели избитые, - кто на дворе бы,
Кто бы и в доме внутри, и члены бы их ослабели, -
Так же, как этот вот Ир теперь за воротами дома,
Голову свесив, сидит, на пьяного видом похожий,
Не в состоянии вернуться, - все члены его ослабели".
Так Телемах с Пенелопой вели меж собой разговоры.
К ним между тем подошел Евримах и так ей промолвил:
"Многоразумная старца Икария дочь, Пенелопа!
Здесь тебя видеть могли, женихов несравненно бы больше
С самой зари пировало у вас: превосходишь всех жен ты
Видом и ростом высоким, внутри же - умом благородным".
Пенелопея разумная так отвечала на это:
Боги сгубили с тех пор, как пошли аргивяне походом
На Илион, а меж них и мой муж Одиссей находился-
Если б, вернувшись домой, заботой меня окружил он,
Больше б я славы имела, и было б все много прекрасней.
Помню я время, когда, родимый наш край покидая,
Взял он за правую руку у кисти меня и сказал мне:
- Невероятно, жена, чтоб из пышнопоножных ахейцев
Все из троянской земли воротились домой невредимо.
Бьются прекрасно на копьях и метко стреляют из лука,
И мастера в колесничных сраженьях, решающих быстро
Спор великий войны, одинаково всех не щадящей.
Можно ли знать, возвратит ли домой меня бог иль погибну
Думай о доме всегда, об отце и об матери столько ж,
Сколько теперь, или больше еще, раз меня тут не будет.
После ж того, как увидишь ты выросшим нашего сына,
Замуж иди, за кого пожелаешь, оставивши дом свой.
Ночь придет наконец, и брак ненавистный свершится.
Я проклята. Лишил меня счастия Зевс-промыслитель.
Вот еще горе, которое дух мне и сердце тревожит:
У женихов не такие обычаи были когда-то;
Знатного рода, то всякий хотел пред другим отличиться;
Сами к невесте и жирных овец и быков приводили,
И задавали пиры, приносили дары дорогие.
Но не чужое добро, ничего не платя, поедали".
Как добиваться подарков умеет она, как искусно
Их обольщает словами, с другими желаньями в сердце.
К ней тогда Антиной обратился, рожденный Евпейтом:
"Многоразумная старца Икария дочь, Пенелопа!
Те и прими. Отвергать, что бы кто ни дарил, не годится.
Мы ж не вернемся к делам и к невестам другим не поедем
Раньше, чем по сердцу мужа не выберешь ты средь ахейцев".
Так сказал Антиной. И понравилось всем его слово.
Пеплос вестник принес Антиною большой и прекрасный,
В пестрых узорах. На нем находилось двенадцать застежек,
Все - золотые, и столько ж крючков к ним, красиво согнутых.
Для Евримаха принес ожерелье прекрасное вестник.
Вещи прелестные слуги доставили Евридаманту -
Лару сережек в три глаза, как будто из тутовы